О Бактерии, том I - о том, как жестокость Голодных изменила нрав человека
Записано в лето Господне 1815 тем, кто наблюдает, безымянным
В месяцы после первых больших вспышек наблюдатели стали замечать странную перемену в нраве людей. Можно было ожидать, что зрелище такой жестокости - Голодные, разрывающие живых, улицы, скользкие от крови, мертвецы, наполовину съеденные там, где упали, - подтолкнёт людей к большей сдержанности. Но часто происходило обратное.
Привычка к бойне не обостряла совесть. Она её притупляла.
Те, кто долго жил в поражённых краях, привыкали к зрелищам, от которых прежде дрогнул бы самый стойкий солдат. Внутренности перестали ужасать. Вскрытое тело, когда-то предмет ужаса, стало просто ещё одной приметой дневного разорения. Человек, бессчётно видевший, как кормятся Голодные, обнаруживал, что порог его собственного отвращения незаметно стёрся.
Из этого медленного разъедания родились поступки, которые прежние поколения едва ли сочли бы возможными среди живых. Насилие стало показным в своей жестокости. Пленников не просто убивали, а сдирали с них кожу. Тела вскрывали в уродливом подражании делу Голодных. В нескольких записанных случаях людоедство являлось не как последнее отчаянное средство от голода, а как нечто более тёмное: сознательный переход через черту, что когда-то отделяла человека от твари, которая его пожирала.
Удовлетворительного объяснения так и не нашли, хотя несколько лекарей выдвигали догадки. Самая убедительная гласила: когда жестокость становится обычным условием жизни, мерило, по которому люди судят о насилии, неизбежно смещается. То, что прежде годилось, чтобы устрашить или подчинить другого, теряло прежнюю силу.
Чтобы убийство потрясало, его теперь нужно было совершить с излишеством. Чтобы вселить ужас, требовалось зрелище.
Так жестокость Голодных не осталась в пределах самих тварей. Она просочилась наружу и развратила поведение живых, пока в иных местах грань между хищником и жертвой не стала пугающе тонкой.
Текст письма