О Бактерии, том I - правдивое повествование о Бактерии и погибели людей
Записано в лето Господне 1815 тем, кто наблюдает, безымянным
Среди тех, кто изучал ранние записи о Бактерии, остаётся упорный вопрос, на который ни одно повествование ещё не ответило ко всеобщему удовлетворению: почему зараза не была погашена при первых появлениях, как, по-видимому, гасли подобные расстройства в прежние годы? В архивах, как уже сказано, есть известия, уходящие по меньшей мере в последние десятилетия прошлого века, а может, и дальше, о вспышках насилия и бреда, во всём схожих с позднейшим недугом. В тех случаях беспорядок был местным, кратким и вскоре подавленным. Горстку больных связывали или убивали, дело заносили в приходскую книгу или армейские списки, и жизнь продолжалась.
То, что такие происшествия проходили без последствий, делает позднейшую катастрофу труднее объяснимой. Если Бактерия уже показывалась прежде, почему тогда она не произвела того же разорения? Почему годами проходила незамеченной, чтобы наконец явиться с такой силой, что целые провинции были потеряны прежде, чем власти поняли, с чем имеют дело?
Чаще всего объясняют это тем, что войны Империи создали положение, при котором заразу уже нельзя было сдержать. Никогда прежде ни Франция, ни другие державы Европы не держали армий такого размера и не держали их в столь постоянном движении. В прежних кампаниях века полевая армия в сорок-пятьдесят тысяч человек считалась значительной. К первым годам девятнадцатого века уже не было редкостью, чтобы одна французская армия насчитывала сто тысяч человек под ружьём, а в великих кампаниях император собирал силы свыше двухсот тысяч, набранные из многих народов и передвигаемые на огромные расстояния.
И нельзя думать лишь о самих солдатах. Каждая армия того времени несла с собой вторую толпу, редко вносимую в списки для министерства, но не менее настоящую. В обозах были мастеровые, возчики, маркитанты, слуги, прачки, жёны, дети и бесчисленные увечные, что собираются везде, где люди подолгу живут в лагере. Пленных гнали под конвоем, по пути забирали работников, купцы следовали в поисках наживы, беженцы приставали к колоннам ради защиты. По оценкам современников, на каждые десять тысяч человек под ружьём в их хвосте могло двигаться ещё несколько тысяч, порой почти столько же, сколько самих войск, особенно в затяжных операциях.
Когда такие массы шли через Европу, разница между армией и городом часто была невелика. Походная колонна могла растянуться на мили: хвост её ещё не выступил, а голова уже достигла следующей округи. Лагеря разрастались в огромные становища, похожие на города, тесные, плохо осушенные и полные людей, ослабленных ранами, голодом или усталостью. В таких местах болезнь легко находила укрытие и расходилась прежде, чем её понимали.
Если хоть один человек среди этих масс был тронут Бактерией в её ранней, неясной форме, его бы не изолировали так, как некогда было возможно в деревне или провинциальном гарнизоне. Он шёл бы среди сотен уже измождённых, спал бы тесно с ними, ел из тех же запасов и лежал в тех же лазаретах. Слабейшие - раненые, горячечные, женщины и дети обоза, отставшие, что не поспевали за колонной, - становились самой лёгкой добычей. То, что некогда кончилось бы смертью одного страдальца, в таких условиях могло пройти незамеченным, пока не укоренилось среди многих.
В подтверждение этого взгляда часто приводят падение Брюсселя. Хотя полные обстоятельства надлежит изложить в другом месте, широко считается, что первая настоящая потеря города началась не с открытого штурма, а с болезни среди оставшегося французского гарнизона. Расквартированные там войска были уменьшены числом, плохо снабжены и долго заперты в стенах после неоднократных передвижений армии. Донесения говорят, что сила, оставленная удерживать город, была мала по сравнению с населением, которое ей надлежало держать в узде, а госпитали уже были переполнены людьми, негодными к дальнейшей службе.
Когда среди этих солдат появился беспорядок, его поначалу сочли не более чем лихорадкой и распущенностью, какие часто следовали за тяжёлым походом. К тому времени, как природа недуга прояснилась, сами жители уже были заражены. Брюссель по своему положению оказался несчастливым местом для такой вспышки. Тесные кварталы, постоянное движение через ворота и смешение солдат, горожан и обозного люда позволили заразе быстро переходить от одного к другому. Если прежние случаи касались лишь немногих, здесь число росло быстрее, чем его удавалось сдерживать. Когда болезнь укоренилась и в гарнизоне, и среди горожан, средства подавления отказали полностью.
В прежние времена беспорядки такого рода обычно встречала местная милиция, ночная стража или войска, стоявшие неподалёку. Горстку людей, охваченных буйством, можно было одолеть прежде, чем беспорядок распространится. В великие войны, однако, такой защиты часто не было. Сила государства была отвлечена из провинций. Войска, что некогда остались бы в королевстве, маршировали в Германии, в Италии, в Испании и дальше. Жандармерия, оставшись без поддержки, справлялась с обычными преступлениями, но не с тем насилием, что порождала Бактерия, появляясь в числе. Стоило вспышке выйти за пределы досягаемости нескольких патрулей, как часто не оказывалось солдат достаточно близко, чтобы восстановить порядок прежде, чем зараза уже разошлась.
Вторая теория, реже высказываемая открыто, но которую трудно отбросить, касается поведения самих народов в те же годы. Войны Империи разделили правительства, которые иначе могли бы действовать сообща перед лицом общей опасности. В прежние времена о появлении странного мора в одном порту или провинции быстро сообщали соседним государствам, хотя бы из страха, что болезнь перейдёт границу. Обменивались известиями, принимали меры, и у каждой державы была причина не дать несчастью одной стать погибелью всех.
В долгой борьбе Империи на такое понимание полагаться было нельзя. Вести о беспорядках на земле соперника могли встретить с радостью так же, как и со страхом. Если болезнь ослабляла вражеский гарнизон, противникам не всегда было выгодно торопить её подавление. Донесения шли медленно, перехватывались или отметались как выдумки. Так вполне возможно, что вспышкам, которые некогда удалось бы остановить, давали разрастись лишь потому, что ни один народ не желал отрывать силы от войны ради помощи другому.
К этому надо добавить ещё одно следствие той же войны: из деревень забрали тех самых людей, что лучше всех способны были поддерживать власть государства. Крепких, обученных, привычных к насилию - всех их втянули в армии. Во многих округах остались старые, малые и негодные к службе. Когда Бактерия появлялась среди такого населения, слишком мало было тех, кто мог ответить силой на силу. Местные чиновники пытались сдерживать, но без солдат за спиной их усилия часто кончались бегством или смертью.
Эти соображения не вполне объясняют, почему ранние появления заразы прошли без следа, а поздние - нет. Но они подсказывают, как небывалый размах войн - огромные армии, толпы, что шли за ними, соперничество народов и отсутствие войск в провинциях - вместе могли дать Бактерии возможность, какой у неё прежде никогда не было.
Получив эту возможность, перемена наступила быстро. То, что некогда было делом для приходской записи или заметки хирурга, за несколько лет стало бедствием, от которого не могли оправиться ни закон, ни армия, ни правительство. С тех пор движение к тому, что мы ныне зовём Концом, шло с силой, которую уже нельзя было остановить.
Текст письма