Несколько лет назад, когда армии императора ещё метались по Полуострову, я служил в Испании в самой приятной должности. В мои обязанности входили счета, учёт снабжения, тихая арифметика войны - дела, позволяющие человеку служить Империи, ни разу не услышав всерьёз мушкетного выстрела. Я держал домик за городом, привёз с собой дочь вести хозяйство и жил на удобном расстоянии от неприглядных трудов солдатского ремесла.
Короче говоря, я был доволен.
Покой этот длился до того утра, когда явился отряд британских стрелков и с беспечной уверенностью, свойственной этому народу, решил, что мой дом превосходно подойдёт им под штаб.
Они каким-то образом отбились на многие лье от своего батальона, хотя как это удаётся людям, обвешанным столькими ремнями, подсумками, рожками, лямками и приспособлениями, мне непонятно. Один из них - ирландец с кудрями, как у театрального актёра, - за первый же день выпил половину моего погреба. Когда я возразил, он помахал в мою сторону чудовищным семиствольным ружьём, будто это самое естественное подспорье в беседе.
Другой, пожилое пугало, целыми днями пел. Всегда пел. Мрачные песенки о холодных лагерях, пустых кошельках и горькой участи солдат короля Георга. Не скажу, что было печальнее, слова или мотив, скажу лишь, что британцы, похоже, совершенно невинны в отношении мелодии.
Наименее несносным из них был худой джентльмен в очках, сносно говоривший по-французски. Он почти ничего не делал, кроме как сидел у окна и время от времени цитировал Вольтера, - странное занятие для человека, с оружием в руках занявшего дом иностранного счетовода.
Хуже всех был их командир.
В нашей армии он никогда не поднялся бы выше чина особенно горластого капрала. Манеры у него были отвратительные, акцент такой дикий, что впору заподозрить, будто английскому он учился у волков, и всё же каким-то необъяснимым даром он обладал той уверенностью, что убеждает других людей идти за ним в опасность.
И, как оказалось, склоняет дочерей к куда большим глупостям.
Однажды вечером я застал их вместе. Дочь моя в слезах счастья имела наглость объявить мне, что любит этого грубияна.
Представьте моё положение.
Затем, так же внезапно, как пришли, они ушли - зашагали воссоединяться со своим батальоном, оставив после себя пустой погреб, погубленную репутацию дома и мою дочь в положении, которого не пережили бы никакие приличные брачные переговоры.
Я доложил обо всём деле с полной честностью.
За это меня сняли с должности и с позором вернули во Францию за «предоставление убежища врагу». По-видимому, управление императора ожидает, что его счетоводы лично будут отражать вооружённые стрелковые роты.
Так кончилась моя служба.
С тех пор я тихо живу в этом жалком провинциальном домишке, веду счета для людей, которые не умеют их читать, и делаю вид, будто ничего этого не было.
И всё же признаюсь в странном.
Сегодня, когда в мою дверь ломятся эти мерзости, я ловлю себя на желании, чтобы те ужасные англичане в зелёных мундирах снова были здесь. Они были грубы, невоспитанны, разорительны для дома - но казались из тех, на кого можно положиться в драке.
И при нынешних обстоятельствах я стерпел бы даже пение.
Текст письма