Рассказ из глубинки, зима 1813 года
В конце зимы 1813 года в деревушке примерно в двадцати лье к востоку от Лиона - там, где земля сменяется сосновыми чащами и голыми пастбищами, - случилось прискорбнейшее происшествие, о котором я рассказываю ныне с тяжёлым и возмущённым сердцем. Оно касается простака огромного роста, известного лишь как Людо, и жестокой судьбы, постигшей его во времена мора и смуты.
Детина был сложения исполинского - широкий в груди и плечах, на голову и более выше почти всех взрослых мужчин. Но разум его, помоги ему Бог, так и не созрел дальше нежного детского возраста. Он не умел ни читать, ни считать, говорил по слогам, запинаясь, и часто повторял одни и те же звуки с вялым ритмом младенца. Нрав его, однако, был кроток - смирный, как пёс батрака, и безобидный, как ягнята, которых он весной носил для пастухов. Говорили, что он целыми днями мастерил из дерева маленьких зверушек и рисовал картинки в пыли огромными пальцами.
Людо жил на окраине деревни с матерью, вдовой тихого нрава и крепкого сложения, которая сносила насмешки односельчан с усталым терпением тех, кто хорошо знаком с горем. Она держала сына в чистоте и сытости и как могла учила молитвам, хотя он едва помнил больше строчки-другой. Большинство смотрели на него с подозрением: одни шептались, что он отмечен несчастьем и что дьявол сыграл на нём какую-то праздную шутку творения. Но никто не мог сказать, что он хоть раз поднял руку на человека, зверя или ребёнка.
Когда той зимой наш край поразил мор - странная изнуряющая болезнь, от которой чернели дёсны, а жертвы перед смертью становились буйными, - людей охватил не только страх, но и тот тёмный инстинкт, что ищет козлов отпущения, когда разум изменяет. И в Людо они его нашли. Хватило слова одного пьяного пастуха, клявшегося, что видел, как парень ел сырую птицу под растущей луной, чтобы языки зачесались, а нрав вскипел.
«Он бродит по ночам, - говорили они. - Говорит с тенями. Гляньте на него - тронутый, не иначе».
Не позвали ни судью, ни священника. Вместо этого мужчины собрались при свете факелов, ворвались в дом бедной вдовы и выволокли несчастного Людо на площадь, а она плакала и цеплялась за его рукава. Она молила о милосердии, клялась на Библии, что он не сделал ничего дурного, но никто её не слушал. В страхе и невежестве они обратились к древней казни, некогда бывшей в ходу в заморских колониях, - к тому, что они назвали «ожерельем».
На шею бедного парня силой надели гирлянду из пропитанных смолой тряпок, а над жаровней приготовили котёл кипящей смолы. Одни отворачивались, другие выкрикивали мерзости, но крики матери заглушали всё. Я помню его и теперь, этот пронзительный звук отчаяния, когда на голову её сына лили горящую массу. Его вопль был нечеловеческим - рёв боли, от которого мужчин мутило, а лошади вставали на дыбы. Смола липла к плоти, прожигая её, пока он метался и бился, и наконец он рухнул, а огромное тело его дёргалось, как у поваленного быка.
Она подбежала к нему и обняла то, что осталось, - почерневшее и неузнаваемое, - раскачиваясь взад-вперёд среди углей. «Он был хорошим мальчиком», - повторяла она, будто повторение могло отменить содеянное.
Его оставили там до утра.
Вдову больше не видели. Одни говорят, что она ушла в лес и легла там умирать. Другие шепчут, что она бродит до сих пор, ища сына. А ночами, когда густ туман и высоко луна, рассказывают о громадной тени, что движется беззвучно, с тонкой струйкой дыма над развалинами головы, оставляя обугленные следы на мёрзлой земле.
Но я рассказываю это не ради суеверия и не чтобы пугать детей. Я пишу это, чтобы позор не был забыт. Чтобы мы помнили, во что превращает людей страх, когда ими правит не разум, а жестокость.
Да не допустит больше ни одно христианское сердце такого зла.
Текст письма