О Бактерии, том I - правдивое повествование о Бактерии и погибели людей
Записано в лето Господне 1815 тем, кто наблюдает, безымянным
Ни одному учёному до сих пор не удалось с уверенностью установить, когда Бактерия впервые вошла в дела людей. Последовавшее бедствие было столь внезапным на поздних стадиях, что так и манит утешительный вымысел о ясном начале - один корабль, один больной, один страшный день, в который мир перевернулся. Но уцелевшие записи такого опрятного разделения не допускают. Если внимательно изучить старые бумаги, первые тревожные случаи окажутся разбросаны на многие годы, задолго до последних походов Империи и задолго до того, как кто-либо вообразил, что может наступить то, что мы ныне зовём Концом.
Большинство свидетельств относят первые достоверные признаки к портам. Чаще всего называют Бордо, хотя никогда с уверенностью. В городских книгах за 1798 год есть запись лазарета у набережной Шартрон о матросе, доставленном на берег с судна, только что прибывшего из Вест-Индии, в состоянии буйного возбуждения. Лекарь отметил, что тот набросился на двух санитаров с такой силой, что его пришлось заковать в кандалы, хотя он уже получил раны, которые должны были лишить его чувств. Случай записали просто как расстройство гуморов, сопровождаемое лихорадкой неизвестного рода. Человек умер до утра, и дело этим кончилось.
Ещё раньше приходская книга из окрестностей Пуатье, датированная октябрём 1794 года, сообщает о расстреле батрака, который после нескольких дней того, что священник назвал чёрной горячкой ума, схватил мальчика-конюха и вцепился ему в горло зубами, пока его не застрелили люди местной стражи. Происшествие записали как бред от лишений, что было делом обычным в те неспокойные годы, и больше на него внимания не обращали.
В Лионе хирургические записи Отель-Дьё за март 1799 года описывают больного, который продолжал биться, кусаться и вырываться после ран, которые, по словам хирурга, должны были угасить всякое произвольное движение. Человек испустил дух лишь после долгого удержания. Хирург счёл случай пагубнейшим воспалением нервов, возможно, усугублённым пьянством. Ничто в отчёте не говорит, что случившееся сочли необычным.
Есть и более старые известия, хотя их связь с Бактерией доказать нельзя. В дневнике одного нантского купца, писанном летом 1787 года, упоминается докер, который, впав в жестокую лихорадку, без всякого повода напал на таможенника и пытался кусать тех, кто пришёл на помощь. Автор полагал, что тот подхватил какую-то хворь, привезённую с грузом, только что прибывшим в порт, и случай прошёл без внимания. Других смертей, кроме самого больного, не записано.
Среди военных бумаг, хранящихся в Меце, есть записка от 1792 года о драгуне, который после нескольких дней жалоб на боли в голове и спине кинулся на товарищей с тем, что адъютант назвал звериной свирепостью. В донесении рекомендовано заключение под стражу, а на полях позже приписано, что человек умер в лазарете после внезапного ухудшения, причиной записана злокачественная лихорадка.
По отдельности такие происшествия кажутся малозначительными. Медицина наших дней располагает широким и уступчивым языком для недугов, понятых не до конца. Расстройства гуморов, порча крови, воспаления нервов, гнилостные лихорадки, хвори, завезённые кораблями из далёких краёв, - любое из этого могло быть названо и часто называлось. В век, давно привыкший к войне, голоду и мору, насилие с бредом не сразу видится признаком нового бедствия, а легко причисляется ко множеству несчастий, которым и без того подвержены тело и разум человека.
Лишь когда бедствие проявило себя в полную силу, в смутные годы, что привели наконец к Концу, писари, хирурги и судьи стали просматривать старые записи иным взглядом. Если положить эти разрозненные известия рядом, возникает тревожное впечатление, что Бактерия, возможно, долгие годы тихо ходила среди людей, прежде чем её распознали. Матрос в Бордо в 1798-м, батрак в Пуатье в 1794-м, солдат в 1792-м, портовая хворь в 1787-м - каждый случай слишком мал, чтобы встревожить власти, каждый объяснён по разумению своего времени.
Потому одни считают, что первые признаки мора могут уходить на десятилетие с лишним до падения Империи, а то и дальше, скрываясь среди обычной путаницы болезней и безумия, что наполняла записи последних лет прошлого века. Другие утверждают, что эти ранние случаи притягивают к нынешнему повествованию лишь потому, что позднейшие ужасы вынуждают нас искать начало там, где в своё время его никто не распознал.
Так происхождение Бактерии остаётся неясным и поныне. Она могла попасть во Францию через людный морской порт в последние годы прошлого века. Могла таиться, слабая и несовершенная, среди смут Революции. Могла даже появляться не раз, пока не нашла условий, в которых смогла укорениться полностью.
Самым верным кажется лишь одно: к тому времени, как люди поняли, что среди них появилось нечто новое, оно было там уже куда дольше, чем кто-либо из живущих тогда готов был поверить.
Текст письма